Огонь потух, и с ним потухла жизнь женщины, которую он любил.

А он стоял и смотрел куда-то в пустоту и думал бог знает о чем, может быть именно об этой пустоте.

Он стоял так минуту, или пять, или десять минут.

Пока он не встретил эту женщину, он не мог выбраться из какой-то пучины сомнений, колебаний; пока он не нашел ее, он ничего не мог высказать. Может быть, он как раз потому столько и кочевал с места на место, заглядывая в лица людей, интересуясь их жизнью, стремясь подойти к ним поближе и не зная, как это сделать. Женщине этой удалось на какое-то время поднять его на поверхность моря жизни, и с нею он плыл там, озарённый солнечным светом.

Теплое женское тело, отданное ему в любви, стало для него как бы лодкой, в которой он мог плыть по этому морю, и вот теперь лодка разбита, и он снова погружается в пучину.

Все это с ним случилось, а он и не знал об этом. Впрочем, точнее говоря, он одновременно знал и не знал. Он ведь был поэтом, и, может быть, в ту самую минуту в душе его рождалось какое-то новое стихотворение.

Некоторое время он стоял неподвижно, а потом, должно быть, почувствовал, что ему надо начинать что-то делать, как-то спасать себя от надвигающейся беды.

Первым побуждением его было открыть дверь, спуститься по лестнице и выйти на улицу, но труп женщины преграждал ему путь.

И вот что он сделал и что потом, когда он об этом рассказывал, показалось всем таким нечеловечески жестоким: он обошелся с трупом женщины так, как если бы это было дерево, упавшее где-то в чаще леса. Сначала он попытался отпихнуть его ногой, а когда увидел, что ему это не удается, просто шагнул через него.

При этом он наступил ей прямо на руку. На трупе потом было обнаружено темное пятно, оставшееся от его каблука.

Он чуть было не упал, но все же удержался, а потом выпрямился, вышел из комнаты, спустился по шатким ступенькам и зашагал по улице.